Блудный сын: почему отец не спросил, где тот был

Кому рассказана эта история

Притча о блудном сыне записана только у Луки, в 15-й главе. Начинать её лучше не с одиннадцатого стиха, где она начинается, а с первого, где сказано, кому она рассказана: «Приближались к Нему все мытари и грешники слушать Его. Фарисеи же и книжники роптали, говоря: Он принимает грешников и ест с ними» (Лк 15:1–2).

То есть слушателей двое, и они по разные стороны стола. Одни пришли, потому что их нигде больше не принимают. Другие недовольны, что их принимают. В ответ Иисус рассказывает три истории подряд: о пропавшей овце, о пропавшей монете и о пропавшем сыне. Третья самая длинная, и только в ней у потерянного есть свой голос и своя воля.

Сюжет знают почти все. У человека два сына. Младший просит: «отче! дай мне следующую мне часть имения» (Лк 15:12). Просить свою долю при живом отце — поступок дерзкий, и многие толкователи слышат в нём: ты мне нужен только как имущество. Отец не спорит и делит.

Дно, с которого видно дом

Дальше всё идёт быстро. Сын уходит «в дальнюю сторону и там расточил имение свое, живя распутно» (Лк 15:13). Потом голод, работа у чужого человека, свиньи. Для слушателя-иудея ниже падать некуда: по Закону свинья нечистое животное (Лев 11:7). А сын рад был бы есть их корм, «но никто не давал ему» (Лк 15:16).

И тут звучат два слова, на которых держится вся притча: «Придя же в себя» (Лк 15:17). Не «раскаявшись», не «обратившись», а именно придя в себя. Как будто всё это время он был не собой, а теперь вернулся к себе, и только поэтому может вернуться к отцу.

Заметим честно: мотив у него пока самый простой. «Сколько наемников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода» (Лк 15:17). Он хочет есть. И готовит речь: «отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих» (Лк 15:18–19). План трезвый: на сына он больше не претендует, просится в работники.

Почему отец не спросил

Теперь главное место. «И когда он был еще далеко, увидел его отец его и сжалился; и, побежав, пал ему на шею и целовал его» (Лк 15:20).

Отец увидел его издалека. Значит, смотрел на дорогу. Он не ждёт у ворот с вопросами, а бежит сам. Сын успевает сказать только первую часть заготовленной речи: «отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим» (Лк 15:21). Сравните со стихом 19: слов «прими меня в число наемников твоих» здесь нет. Отец перебивает его раньше, чем тот попросится в работники, и обращается уже не к нему, а к слугам: «принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги» (Лк 15:22).

Почему он не спросил, где сын был и куда дел деньги? Я думаю, потому что ответ на этот вопрос ничего бы не изменил. Отец говорит о сыне другими словами: «этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся» (Лк 15:24). Для него важно не то, что было, а то, что сын жив и дома. Допрос нужен тому, кто решает, пускать ли. Отец это решил, пока смотрел на дорогу.

И ещё одно. Сын пришёл торговаться: признание в обмен на место в работниках. Отец в эту торговлю не вступает. Ему не нужен работник, ему нужен сын. Одежда, перстень и обувь говорят именно об этом: наёмник ходит в своём, а сын носит отцовское.

Старший брат, про которого забывают

На этом месте многие перестают читать, а притча не кончилась. «Старший же сын его был на поле; и возвращаясь, когда приблизился к дому, услышал пение и ликование» (Лк 15:25). Ему объясняют, в чём дело, и он «осердился и не хотел войти. Отец же его, выйдя, звал его» (Лк 15:28).

Отец выходит второй раз. Сначала он бежал к младшему по дороге, теперь выходит к старшему во двор. Это легко пропустить, а это ключ: у отца нет любимого и нелюбимого, он выходит к обоим.

Старший говорит обидно и по-своему справедливо: «вот, я столько лет служу тебе и никогда не преступал приказания твоего, но ты никогда не дал мне и козлёнка, чтобы мне повеселиться с друзьями моими» (Лк 15:29). Заметьте, он не говорит «брат». Он говорит «этот сын твой, расточивший имение своё с блудницами» (Лк 15:30). Про блудниц, кстати, в рассказе раньше не было ни слова: сказано только «живя распутно». Это уже его версия.

Отец отвечает: «сын мой! ты всегда со мною, и всё мое твое, а о том надобно было радоваться и веселиться, что брат твой сей был мертв и ожил, пропадал и нашелся» (Лк 15:31–32). Он тоже не спорит о справедливости. Он возвращает старшему два слова, которые тот потерял: «сын» и «брат».

И всё. Вошёл ли старший, не сказано. Притча обрывается у двери. Вспомним первые стихи главы: фарисеи и книжники ропщут, что Он ест с грешниками. Концовка оставлена открытой для них. И, честно говоря, для нас.

Что увидел Рембрандт

В Эрмитаже висит «Возвращение блудного сына» Рембрандта, одна из последних его больших работ, написанная около 1668 года; сам художник умер в 1669-м. Картину купили для Екатерины II в Париже в 1766 году. Она огромная, больше двух с половиной метров в высоту.

На ней нет пира, нет телёнка и музыки. Сын стоит на коленях спиной к нам, голова обрита, одежда в лохмотьях, одна туфля слетела с ноги. Отец склонился и положил руки ему на плечи. Лица сына почти не видно, и расспросов тоже нет: только руки. Справа стоит высокий человек, в котором обычно видят старшего брата. Он смотрит на эту сцену и не подходит.

Голландский священник Генри Нувен увидел репродукцию этой картины, поехал в Ленинград, чтобы посмотреть на подлинник, а потом написал книгу «Возвращение блудного сына» (1992). Его мысль простая и неудобная: в жизни каждый из нас бывает и младшим, и старшим, а призван стать отцом.

Вывод: вернувшийся и не вошедший

Я читаю эту притчу так. Отец не спросил, где был сын, потому что смотрел не на его прошлое, а на его дорогу к дому. В падшем он увидел возвращающегося, когда тот был ещё далеко. Это, по-моему, самый трудный навык на свете: увидеть в человеке, который всё растратил, не растрату, а шаг к дому.

Но притча требует и второго шага. Легко радоваться за младшего, когда ты сам был младшим. Гораздо труднее выйти во двор к тому, кто обижен, кто всё помнит и не хочет входить. Отец выходит и к нему и называет его сыном. Примирение в этой истории не закончено, пока хотя бы один из сыновей стоит у двери.

Об этом шестая книга первой главы моего «Ультра Нового Завета». Её герой, электрик Ай Диод, человек, который во всём плохом видит хорошее, слышит эту притчу в храме и спрашивает священника: а старший вошёл? Ему отвечают: не сказано. Потом Ай Диод заходит гораздо дальше, чем учит Церковь, и священник прямо говорит ему, что не согласен. Это моя версия, а не догмат: я верю, что Отец выходит ко всем своим детям, даже к тем, кого мы привыкли считать безнадёжными, и что история о двух сыновьях кончится, только когда в дом войдут оба.